Фридрих ницше знаком ли вам ужас того кто засыпает

Фридрих Ницше. По ту сторону добра и зла

"Знаком ли вам ужас того, кто засыпает? Фридрих Ницше Цитата из фильма "Кошмары на улице Вязов. Последний кошмар.". Фридрих Ницше «ТАК ГОВОРИЛ ЗАРАТУСТРА» «Мне знаком этот странник: несколько лет тому назад проходил он Но разве велю я вам быть тем либо другим? Теперь же самое ужасное преступление – хулить землю и чтить Разве оно не крест, к которому пригвождают того, кто любит людей?. Внимание, цитата из Фридриха Ницше: «Знаком ли вам ужас того, кто засыпает? Ему страшно до мозга костей, потому что под ним проваливается .

Громом и небесным огнём надо говорить к сонливым и сонным чувствам. Но голос красоты говорит тихо: Тихо вздрагивал и смеялся сегодня мой гербовый щит: Над вами, вы, добродетельные, смеялась сегодня моя красота. И до меня доносился её голос: Хотите получить плату за добродетель, небо за землю, вечность за ваше сегодня?

И теперь негодуете вы на меня, ибо учу я, что нет воздаятеля? И поистине, я не учу даже, что добродетель сама себе награда. Ах, вот моё горе: Но, подобно клыку вепря, должно моё слово бороздить основу вашей души; плугом хочу я называться для.

Всё сокровенное вашей основы должно выйти на свет; и когда вы будете лежать на солнце, взрытые и изломанные, отделится ваша ложь от вашей истины. Ибо вот ваша истина: Вы любите вашу добродетель, как мать любит своё дитя; но когда же слыхано было, чтобы мать хотела платы за свою любовь? Ваша добродетель — это самое дорогое ваше Само. В вас есть жажда кольца; чтобы снова достичь самого себя, для этого вертится и крутится каждое кольцо.

И каждое дело вашей добродетели похоже на гаснущую звезду: Так и свет вашей добродетели находится ещё в пути, даже когда дело свершено. Пусть оно будет даже забыто и мертво: Пусть ваша добродетель будет вашим Само, а не чем-то посторонним, кожей, покровом — вот истина из основы вашей души, вы, добродетельные!

Но есть, конечно, и такие, для которых добродетель представляется корчей под ударом бича; и вы слишком много наслышались вопля их! Есть и такие, которых тянет вниз: Но чем ниже они опускаются, тем ярче горят их глаза и вожделение их к своему Богу. Ах, и такой крик достигал ваших ушей, вы, добродетельные: Есть и такие, что подобны часам с ежедневным заводом; они делают свой тик-так и хотят, чтобы тик-так назывался — добродетелью.

Поистине, они забавляют меня: Другие гордятся своей горстью справедливости и во имя её совершают преступление против всего — так что мир тонет в их несправедливости. И когда они говорят: Но опять есть и такие, что сидят в своём болоте и так говорят из тростника: Опять-таки есть и такие, что любят жесты и думают: Их колени всегда преклоняются, а их руки восхваляют добродетель, но сердце их ничего не знает о. Но есть и такие, что считают за добродетель сказать: И многие, кто не могут видеть высокого в людях, называют добродетелью, когда слишком близко видят низкое их; так, называют они добродетелью свой дурной глаз.

Одни хотят поучаться и стать на путь истинный и называют его добродетелью; а другие хотят от всего отказаться — и называют это также добродетелью. Но не для того пришёл Заратустра, чтобы сказать всем этим лжецам и глупцам: Что могли бы вы знать о ней! Пусть ваше Само отразится в поступке, как мать отражается в ребёнке, — таково должно быть ваше слово о добродетели!

Поистине, я отнял у вас сотню слов и самые дорогие погремушки вашей добродетели; и теперь вы сердитесь на меня, как сердятся дети. Они играли у моря — вдруг пришла волна и смыла у них в пучину их игрушку: Но та же волна должна принести им новые игрушки и рассыпать перед ними новые пёстрые раковины!

Так будут они утешены; и подобно им, и вы, друзья мои, получите своё утешение — и новые пёстрые раковины! О людском отребье Жизнь есть родник радости; но всюду, где пьёт отребье, все родники бывают отравлены.

Всё чистое люблю я; но я не могу видеть морд с оскаленными зубами и жажду нечистых. Они бросали свой взор в глубь родника; и вот мне светится из родника их мерзкая улыбка. Священную воду отравили они своею похотью; и когда они свои грязные сны называли радостью, отравляли они ещё и слова.

Негодует пламя, когда они свои отсыревшие сердца кладут на огонь; сам дух кипит и дымится, когда отребье приближается к огню. Приторным и гнилым становится плод в их руках: И многие, кто отвернулись от жизни, отвернулись только от отребья: И многие, кто уходили в пустыню и вместе с хищными зверями терпели жажду, не хотели только сидеть у водоёма вместе с грязными погонщиками верблюдов.

И многие приходившие опустошением и градом на все хлебные поля хотели только просунуть свою ногу в пасть отребья и таким образом заткнуть ему глотку. И знать, что для самой жизни нужны вражда и смерть и кресты мучеников, — это не есть ещё тот кусок, которым давился я больше всего: Но некогда я спрашивал и почти давился своим вопросом: Нужны отравленные источники, зловонные огни, грязные сны и черви в хлебе жизни?

Не моя ненависть, а моё отвращение пожирало жадно мою жизнь! Ах, я часто утомлялся умом, когда я даже отребье находил остроумным! И от господствующих отвернулся я, когда увидел, что они теперь называют господством: Среди народов жил я, иноязычный, заткнув уши, чтобы их язык барышничества и их торговля из-за власти оставались мне чуждыми. И, зажав нос, шёл я, негодующий, через все вчера и сегодня: Как калека, ставший глухим, слепым и немым, так жил я долго, чтобы не жить вместе с властвующим, пишущим и веселящимся отребьем.

С трудом, осторожно поднимался мои дух по лестнице; крохи радости были усладой ему; опираясь на посох, текла жизнь для слепца. Что же случилось со мной? Как избавился я от отвращения? Кто омолодил мой взор? Как вознёсся я на высоту, где отребье не сидит уже у источника? Разве не само моё отвращение создало мне крылья и силы, угадавшие источник?

Поистине, я должен был взлететь на самую высь, чтобы вновь обрести родник радости! О, я нашёл его, братья мои! Здесь, на самой выси, бьёт для меня родник радости! И существует же жизнь, от которой не пьёт отребье вместе со мной! Слишком стремительно течёшь ты для меня, источник радости! И часто опустошаешь ты кубок, желая наполнить его! И мне надо ещё научиться более скромно приближаться к тебе: Моё сердце, где горит моё лето, короткое, знойное, грустное и чрезмерно блаженное, — как жаждет моё лето-сердце твоей прохлады!

Миновала медлительная печаль моей весны! Миновала злоба моих снежных хлопьев в июне! Летом сделался я всецело, и полуднем лета! Летом в самой выси, с холодными источниками и блаженной тишиной — о, придите, друзья мои, чтобы тишина стала ещё блаженней!

Ибо это — наша высь и наша родина: Бросьте же, друзья, свой чистый взор в родник моей радости! Он улыбнётся в ответ вам своей чистотою. На дереве будущего вьём мы своё гнездо; орлы должны в своих клювах приносить пищу нам, одиноким! Поистине, не ту пищу, которую могли бы вкушать и нечистые! Им казалось бы, что они пожирают огонь, и они обожгли бы себе глотки!

Поистине, мы не готовим здесь жилища для нечистых! Ледяной пещерой было бы наше счастье для тела и духа. И, подобно могучим ветрам, хотим мы жить над ними, соседи орлам, соседи снегу, соседи солнцу — так живут могучие ветры.

И, подобно ветру, хочу я когда-нибудь ещё подуть среди них и своим духом отнять дыхание у духа их — так хочет моё будущее. Поистине, могучий ветер Заратустра для всех низин; и такой совет даёт он своим врагам и всем, кто плюёт и харкает: О тарантулах Взгляни, вот яма тарантула!

Не хочешь ли ты посмотреть на него самого? Вот висит его сеть — тронь, чтобы она задрожала. Вот идёт он добровольно: Чёрным сидит на твоей спине твой треугольник и примета; и я знаю также, что сидит в твоей душе.

Мщение сидит в твоей душе: Так говорю я вам в символе, вы, проповедники равенства, заставляющие кружиться души!

Тарантулы вы для меня и скрытые мстители! Но я выведу ваши притоны на свет; поэтому и смеюсь я вам в лицо своим смехом высоты. Ибо, да будет человек избавлен от мести — вот для меня мост, ведущий к высшей надежде, и радужное небо после долгих гроз. Но другого, конечно, хотят тарантулы. Истосковавшийся мрак, скрытая зависть, быть может, мрак и зависть ваших отцов — вот что прорывается в вас безумным пламенем мести.

То, о чём молчал отец, начинает говорить в сыне; и часто находил я в сыне обнажённую тайну отца. На вдохновенных похожи они; но не сердце вдохновляет их — а месть. И если они становятся утончёнными и холодными, это не ум, а зависть делает их утончёнными и холодными. Их зависть приводит их даже на путь мыслителей; и в том отличительная черта их зависти, что всегда идут они слишком далеко; так что их усталость должна в конце концов засыпать на снегу.

В каждой жалобе их звучит мщение, в каждой похвале их есть желание причинить страдание; и быть судьями кажется им блаженством. Но я советую вам, друзья мои: Это — народ плохого сорта и происхождения; на их лицах виден палач и ищейка. Не доверяйте всем тем, кто много говорят о своей справедливости! Поистине, их душам недостаёт не одного только мёду. Друзья мои, я не хочу, чтобы меня смешивали или ставили наравне с. Есть такие, что проповедуют моё учение о жизни — и в то же время они проповедники равенства и тарантулы.

Они говорят в пользу жизни, эти ядовитые пауки, хотя они сидят в своих пещерах, отвернувшись от жизни: Этим они хотят причинять страдание всем, у кого теперь власть: Будь иначе, и тарантулы учили бы иначе: Я не хочу, чтобы меня смешивали или ставили наравне с этими проповедниками равенства. Ибо так говорит ко мне справедливость: И они не должны быть равны!

О поэзии Ницше

Чем была бы моя любовь к сверхчеловеку, если бы я говорил иначе? Пусть по тысяче мостов и тропинок стремятся они к будущему и пусть между ними будет всё больше войны и неравенства: Изобретателями образов и призраков должны они стать во время вражды своей, и этими образами и призраками должны они сразиться в последней борьбе! Добрый и злой, богатый и бедный, высокий и низкий, и все имена ценностей: Ввысь хочет она воздвигаться с помощью столбов и ступеней, сама жизнь: И так как ей нужна высота, то ей нужны ступени и противоречия ступеней и поднимающихся по ним!

Подниматься хочет жизнь и, поднимаясь, преодолевать. И посмотрите, друзья мои! Здесь, где пещера тарантула, высятся развалины древнего храма, — посмотрите на них просветлёнными глазами!

Поистине, тот, кто некогда здесь, в камне, воздвигал свои мысли вверх, знал о тайне всякой жизни наравне с мудрейшим из людей! Что даже в красоте есть борьба, и неравенство, и война, и власть, и чрезмерная власть, — этому учит он нас здесь с помощью самого ясного символа. Как божественно преломляются здесь, в борьбе, своды и дуги; как светом и тенью они устремляются друг против друга, божественно стремительные, — Так же уверенно и прекрасно будем врагами и мы, друзья мои!

Божественно устремимся мы друг против друга! Тут укусил меня самого тарантул, мой старый враг! Божественно уверенно и прекрасно укусил он меня в палец! Но чтобы не стал я кружиться, друзья мои, привяжите меня покрепче к этому столбу! Уж лучше хочу я быть столпником, чем вихрем мщения! Поистине, не вихрь и не смерч Заратустра; а если он и танцор, то никак не танцор тарантеллы! О прославленных мудрецах Народу служили вы и народному суеверию, вы все, прославленные мудрецы!

И потому только платили вам дань уважения. И потому только выносили ваше неверие, что оно было остроумным окольным путём к народу. Так предоставляет господин волю своим рабам и ещё потешается над их своеволием. Но кто же ненавистен народу, как волк собакам, — свободный ум, враг цепей, кто не молится и живёт в лесах.

И ваше сердце всегда говорило себе: Упрямые и смышлёные, как ослы, вы всегда были ходатаями за народ. И многие властители, желавшие ладить с народом, впрягали впереди своих коней — ослёнка, какого-нибудь прославленного мудреца.

Поза спящего человека определяет содержание его снов

А теперь, прославленные мудрецы, хотелось бы мне, чтобы вы наконец совсем сбросили с себя шкуру льва! Пёструю шкуру хищного зверя и космы исследующего, ищущею и завоевывающего! Правдивым называю я того, кто идёт в пустыни, где нет богов, и разбивает своё сердце, готовое поклониться. На жёлтом песке, палимый солнцем, украдкой смотрит он с жадностью на богатые источниками острова, где всё живущее отдыхает под тенью деревьев.

Но его жажда не может заставить его сделаться похожим на этих довольных: Быть голодным, сильным, одиноким и безбожным — так хочет воля льва.

Быть свободным от счастья рабов, избавленных от богов и поклонения им, бесстрашным и наводящим страх, великим и одиноким, — такова воля правдивого. В пустыне жили исконно правдивые, свободные умы, как господа пустыни; но в городах живут хорошо откормленные, прославленные мудрецы — вьючные животные. Ибо всегда тянут они, как ослы, — телегу народа! За это не сержусь я на них; но слугами остаются они для меня и людьми запряжёнными, даже если сбруя их сверкает золотом.

И часто бывали они хорошими слугами, достойными награды. Ибо так говорит добродетель: Вы сами росли вместе с духом и добродетелью народа — а народ через вас! К вашей чести говорю я это! Но народом остаётесь вы для меня даже в своих добродетелях, близоруким народом, — который не знает, что такое дух! Дух есть жизнь, которая сама врезается в жизнь: И счастье духа в том, чтобы помазанным быть и освящённым быть слезами на заклание, — знали ли вы уже это?

И слепота слепого, и его искание ощупью свидетельствуют о силе солнца, на которое глядел он, — знали ли вы уже это? С помощью гор должен учиться строить познающий! Мало того, что дух двигает горами, — знали ли вы уже это? Вы знаете только искры духа — но вы не видите наковальни, каковой является он, и жестокости его молота! Поистине, вы не знаете гордости духа! Но ещё менее перенесли бы вы скромность духа, если бы когда-нибудь захотела она говорить!

Фридрих Ницше - Антихрист

И никогда ещё не могли вы ввергнуть свой дух в заснеженную яму: Оттого и не знаете вы восторгов его холода. Но во всём обходитесь вы, по-моему, слишком запросто с духом; и из мудрости делали вы часто богадельню и больницу для плохих поэтов.

Вы не орлы — оттого и не испытывали вы счастья в испуге духа. И кто не птица, не должен парить над пропастью. Вы кажетесь мне тёплыми; но холодом веет от всякого глубокого познания.

Холодны, как лёд, самые глубокие источники духа: Вот стоите вы, чтимые, строгие, с прямыми спинами, вы, прославленные мудрецы!

Видели ли вы когда-нибудь парус на море, округлённый, надутый ветром и дрожащий от бури? Подобно парусу, дрожащему от бури духа, проходит по морю моя мудрость — моя дикая мудрость! Но вы, слуги народа, вы, прославленные мудрецы, — как могли бы вы идти со мною! И моя душа тоже бьющий ключ. И моя душа тоже песнь влюблённого.

Что-то неутолённое, неутолимое есть во мне; оно хочет говорить. Жажда любви есть во мне; она сама говорит языком любви. Я — свет; ах, если бы быть мне ночью! Но в том и одиночество моё, что опоясан я светом. Ах, если бы быть мне тёмным и ночным!

Как упивался бы я сосцами света! И даже вас благословлял бы я, вы, звёздочки, мерцающие, как светящиеся червяки на небе!

Но я живу в своём собственном свете, я вновь поглощаю пламя, что исходит из. Я не знаю счастья берущего; и часто мечтал я о том, что красть должно быть ещё блаженнее, чем брать. В том моя бедность, что моя рука никогда не отдыхает от дарения; в том моя зависть, что я вижу глаза, полные ожидания, и просветлённые ночи тоски. О горе всех, кто дарит!

О затмение моего солнца! Мужество — лучшее смертоносное оружие, — мужество нападающее: Имеющий уши да слышит. Но я сильнейший из нас двоих: Её бремени — ты не мог бы нести! Съёжившись, он сел на камень против. Путь, где мы остановились, лежал через ворота. Две дороги сходятся тут: Этот длинный путь позади — он тянется целую вечность.

А этот длинный путь впереди — другая вечность. Эти пути противоречат один другому, они сталкиваются лбами, — и именно здесь, у этих ворот, они сходятся. Название ворот написано вверху: Но если кто-нибудь по ним пошёл бы дальше — и дальше всё и дальше, — то думаешь ли, ты, карлик, что эти два пути себе противоречили бы вечно? Или я оставлю тебя здесь, где ты сидишь, хромой уродец, — а я ведь нёс тебя наверх! Взгляни, — продолжал я, — на это Мгновенье! От этих врат Мгновенья уходит длинный, вечный путь назад: Не должно ли было всё, что может идти, уже однажды пройти этот путь?

Не должно ли было всё, что может случиться, уже однажды случиться, сделаться, пройти? И если всё уже было — что думаешь ты, карлик, об этом Мгновенье? Не должны ли были и эти ворота уже — однажды быть? И не связаны ли все вещи так прочно, что это Мгновенье влечёт за собою всё грядущее? Следовательно — ещё и само себя? Ибо всё, что может идти, — не должно ли оно ещё раз пройти — этот длинный путь вперёд! И этот медлительный паук, ползущий при лунном свете, и этот самый лунный свет, и я, и ты, что шепчемся в воротах, шепчемся о вечных вещах, — разве все мы уже не существовали?

И вдруг вблизи услышал я вой собаки. Не слышал ли я уже когда-то этот вой собаки? Моя мысль устремилась в прошлое. Когда я был ребёнком, в самом раннем детстве: И я видел её, ощетинившуюся, с поднятой кверху мордой, дрожащую, в тот тихий полуночный час, когда и собаки верят в призраки; — и мне было жаль её.

Над домом только что взошёл, в мёртвом молчании, полный месяц; он остановился круглым огненным шаром над плоской крышею, как вор над чужой собственностью; — тогда собаку обуял страх: И когда я опять услышал этот вой, я вновь почувствовал жалость. Куда же девался карлик? Было ли это во сне? Я увидел вдруг, что стою среди диких скал, один, облитый мёртвым лунным светом. Но здесь же лежал человек! И собака с ощетинившейся шерстью прыгала и визжала, — и увидев, что я подошёл, — она снова завыла, она закричала; слышал ли я когда-нибудь, чтобы собака кричала так о помощи?

И поистине, ничего подобного тому, что увидел я, никогда я не. Я увидел молодого пастуха, задыхавшегося, корчившегося, с искажённым лицом; изо рта у него висела чёрная, тяжёлая змея. Видел ли я когда-нибудь столько отвращения и смертельного ужаса на одном лице? Должно быть, он спал? В это время змея заползла ему в глотку и впилась в неё. Моя рука рванула змею, рванула: Тогда из уст моих раздался крик: Вы, искатели, испытатели и все, кто плавает под коварными парусами по неисследованным морям!

Вы, охотники до загадок! Разгадайте же мне загадку, которую я видел тогда, растолкуйте же мне призрак, представший пред самым одиноким! Ибо это был призрак и предвидение: И кто же он, кто некогда ещё должен прийти?

Кто этот пастух, которому заползла в глотку змея? Кто этот человек, которому всё самое тяжёлое, самое чёрное заползёт в глотку? Далеко отплюнул он её — и вскочил на ноги. Никогда ещё на земле не смеялся человек так, как он смеялся! О братья мои, я слышал смех, который не был смехом человека, — и теперь пожирает меня жажда, тоска, которая никогда не стихнет во. Желание этого смеха пожирает меня: И как вынес бы я теперь смерть!

О блаженстве против воли С такими загадками и с горечью в сердце плыл Заратустра по морю. Но на четвёртый день странствования, когда он уже был далеко от блаженных островов и от своих друзей, он превозмог всю свою печаль: И так говорил тогда Заратустра к своей ликующей совести: В послеполуденное время обрёл я некогда впервые своих друзей, также в послеполуденное время вторично обрёл я их: Ибо частички счастья, блуждающие ещё между небом и землёй, ищут пристанища себе в светлой душе: О послеполуденное время моей жизни!

Однажды спустилось также и моё счастье в долину искать себе пристанища: Чего не отдал бы я, чтобы иметь одно: Последователей искал некогда созидающий и детей своей надежды — и вот оказалось, что он не может найти их иначе, как сам впервые создав. Так и я нахожусь среди своего дела, идя к своим детям и возвращаясь от них: Ибо от всего сердца любят только своё дитя и своё дело; и где есть великая любовь к самому себе, там служит она признаком беременности, — так замечал.

Ещё цветут мои дети своей первой весною; стоя близко друг к другу, вместе колеблемые ветром деревья моего сада и лучшей земли. Где такие деревья стоят близко друг к другу, там находятся блаженные острова! Но когда-нибудь я вырою их и рассажу каждое отдельно: Суковатым и изогнутым, с гибкой твёрдостью должно стоять оно у моря, живым маяком непобедимой жизни. Там, где бури низвергаются в море и хобот гор пьёт воду, там должно стоять каждое из них, днём и ночью, на страже, чтобы испытать и познать.

Испытано и познано должно быть оно, чтобы знать, моего ли оно рода и происхождения, — господин ли оно упорной воли, молчаливо ли, даже когда говорит, и делает ли вид, что берёт, отдавая: И ради него и подобных ему должен я довершить самого себя, поэтому бегу я теперь своего счастья и отдаю себя в жертву всем несчастьям — чтобы испытать и познать себя в последний.

И поистине, настало время мне уходить; и тень странника, и поздняя пора, и самый тихий час — всё говорило мне: Желать — это уже значит для меня: У меня есть вы, мои дети! В этом обладании всё должно быть уверенностью и ничто не должно быть желанием. Но солнце моей любви пылало надо мной, в собственном соку варился Заратустра, — тогда пронеслись тень и сомнение надо.

Я уже жаждал мороза и зимы. Моё прошлое вскрыло свои могилы, проснулось много страдания, заживо погребённого: Так всё кричало мне знаками: О бездонная мысль, ты — моя мысль! Когда же найду я силу слышать, как ты роешь, и не дрожать более? До самой гортани стучит моё сердце, когда я слышу, как ты роешь! Даже твоё молчание душит меня, ты, бездонная молчальница! Никогда ещё не решался я вызвать тебя наружу: Ещё не был я достаточно силён для последней смелости льва и дерзости.

Твоя тяжесть всегда была для меня уже достаточно ужасной; но когда-нибудь я должен найти силу и голос льва, который вызовет тебя наружу! И когда я преодолею это в себе, тогда преодолею я ещё и нечто большее; и победа должна быть печатью моего довершения! А до тех пор я блуждаю ещё по неведомым морям; случай льстит мне и ласкает меня; я смотрю вперёд и назад — и не вижу конца.

Фридрих Ницше. Так говорил Заратустра.

Ещё не наступил час моей последней борьбы — или он только что настаёт? Поистине, с коварной прелестью смотрят на меня кругом море и жизнь! О счастье, предвестник вечера! О пристань в открытом море! О мир в неизвестности! Как не доверяю я вам всем! Поистине, я не доверяю вашей коварной прелести! Я похож на влюблённого, который не доверяет слишком бархатной улыбке. Как он, ревнивец, отталкивает от себя возлюбленную, оставаясь нежным даже в своей суровости, — так и я отталкиваю от себя этот блаженный час.

Прочь от меня, блаженный час! С тобой пришло ко мне блаженство против воли! Готовый к своему самому глубокому страданию, стою я здесь: Лучше ищи себе пристанища там — у моих детей! Спеши и благослови их ещё до вечера моим счастьем! И он ждал своего несчастья всю ночь — но ждал напрасно. Ночь оставалась ясной и тихой, и счастье само приближалось к нему всё ближе и ближе. А к утру засмеялся Заратустра в сердце своём и сказал насмешливо: Это потому, что я не бегаю за женщинами. Перед восходом солнца О небо надо мной, чистое!

Взирая на тебя, я трепещу от божественных порывов. Броситься в твою высоту — в этом моя глубина! Укрыться в твоей чистоте — в этом моя невинность! Бога скрывает красота его — так и ты скрываешь свои звёзды. Ты безмолвствуешь — так вещаешь ты мне свою мудрость. Безмолвно над бушующим морем поднялось ты сегодня, твоя любовь и твоя стыдливость открываются моей бушующей душе. В том, что пришло ты ко мне, прекрасное, скрытое в своей красоте, что безмолвно говоришь ты мне, открываясь в своей мудрости: О, неужели не угадал бы я всей стыдливости твоей души!

Перед восходом солнца пришло ты ко мне, самому одинокому. Мы друзья с тобою изначала: Мы не говорим друг с другом, ибо знаем слишком многое: Не свет ли ты моего пламени?

Не живёт ли в тебе душа — сестричка моего понимания? Вместе учились мы всему; вместе учились мы подниматься над собою к себе самим и безоблачно улыбаться: И если блуждал я один, — чего алкала душа моя по ночам и на тропинках заблуждения? И если поднимался я на горы, кого, как не тебя, искал я на горах? И все мои странствования и восхождения на горы — разве не были они лишь необходимостью, чтобы помочь неумелому; лететь только хочет вся воля моя, лететь до тебя!

И кого ненавидел я более, как не ползущие облака и всё, что пятнает тебя? И даже свою собственную ненависть ненавидел я, потому что она пятнала тебя! Ползущие облака ненавижу я, этих крадущихся хищных кошек: Мы ненавидим ползущие облака, этих посредников и смесителей — этих половинчатых, которые не научились ни благословлять, ни проклинать от всего сердца. Лучше буду я сидеть в бочке под закрытым небом или в бездне без неба, чем видеть тебя, ясное небо, запятнанным ползущими облаками!

И часто хотелось мне их скрепить зубчатыми золотыми проволоками молний, чтобы мог я, подобно грому, барабанить по вздутому животу их: Ибо легче мне переносить шум, и гром, и проклятие непогоды, чем это осторожное, нерешительное кошачье спокойствие; и даже среди людей ненавижу я всего больше всех тихонько ступающих, половинчатых и неопределённых, нерешительных, медлительных, как ползущие облака.

Но я благословляю и утверждаю, если только ты окружаешь меня, ты, чистое! Я стал благословляющим и утверждающим: И вот моё благословение: Ибо все вещи крещены у родника вечности и по ту сторону добра и зла; а добро и зло суть только бегущие тени, влажная скорбь и ползущие облака. Поистине, это благословение, а не хула, когда я учу: Это дерзновение и это безумие поставил я на место той воли, когда я учил: Немного мудрости ещё возможно; но эту блаженную уверенность находил я во всех вещах: О небо надо мною, ты, чистое!

Теперь для меня в том твоя чистота, что нет вечного паука-разума и паутины его: Не сказал ли я того, чего нельзя высказывать? Не произнёс ли я хулы, желая благословить тебя? Или покраснело ты от стыда, что находимся мы вдвоём? Мир так глубок, как день помыслить бы не смог.

Не всё дерзает говорить перед лицом дня. Но день приближается — и мы должны теперь расстаться! О небо надо мною, ты, стыдливое! О ты, моё счастье перед восходом солнца! День приближается — и мы должны теперь расстаться!

Об умаляющей добродетели 1 Спустившись на сушу, Заратустра не направился прямо на свою гору и в свою пещеру, а прошёлся по разным дорогам, всюду задавая вопросы и осведомляясь о многом, так что, шутя, он говорил о себе самом: И однажды увидел он ряд новых домов; дивился он этому и сказал: Поистине, не великая душа построила их по своему подобию!

  • Фридрих Ницше «ТАК ГОВОРИЛ ЗАРАТУСТРА»
  • Знаком ли вам ужас того, кто засыпает?.. >

Не глупый ли ребёнок вынул их из своего ящика с игрушками? Пусть бы другой ребёнок опять уложил их в свой ящик! А эти комнаты и каморки: Они кажутся мне сделанными для шелковичных червей или для кошек-лакомок, которые не прочь дать полакомиться и собою! Наконец он сказал с грустью: Повсюду вижу я низкие ворота: О, когда же вернусь я на мою родину, где я не должен более нагибаться — не должен более нагибаться перед маленькими! В тот же день сказал он речь свою об умаляющей добродетели.

Они огрызаются на меня, ибо я говорю им: Я похож здесь на петуха в чужом птичнике, которого клюют даже куры; но оттого не сержусь я на этих кур. Я вежлив с ними, как со всякой маленькой неприятностью; быть колючим по отношению ко всему маленькому кажется мне мудростью, достойной ежа. Все они говорят обо мне, сидя вечером у очага, — они говорят обо мне, но никто не думает — обо мне! Вот новая тишина, которой я научился: Они шумят между собой: Они кашляют, когда я говорю: И даже когда они восхваляют меня — разве мог бы заснуть я на славе их?

Терновый пояс — хвала их для меня: И вот чему научился я у них: Спросите у моей ноги, нравится ли ей их манера хвалить и привлекать к себе! Поистине, при таком такте и при таком тик-таке не хочет она ни танцевать, ни оставаться в покое. Они пробуют хвалить мне маленькую добродетель и привлечь меня к ней; в тик-так маленького счастья хотели бы они увлечь мою ногу.